Вновь выходят и выходят в свет «Сорок сороков». Четыре цветных тома увесистого формата, в каждом их которых – годы пота и крови этого могучего человека, сумевшего с помощью слова реставрировать и возродить то, что не под силу было ни политикам, ни архитекторам, ни церковным деятелям, ни строителям.

Мы были вместе, сходились и расходились, решали творческие проблемы и, что называется, «делали дела», ездили по свету, пересекая континенты и экватор, обменивались находками, книгами и заветными материалами, выясняли отношения, мирились и ссорились, подмигивали мимо проходящим красоткам и отстаивали покаянные архиерейские обедни в православных храмах всех русских конфессий на планете Земля. Его было порой слишком много, а в результате оказалось так мало, что не хватает и поныне.

Если бы лет десять назад кто-то сказал, что мне придется писать статью о Петре Паламарчуке в прошедшем времени, я бы просто в это не поверил. Реальность гораздо обостреннее, чем мы можем предполагать. Петра нет, и вроде бы ничего трагического не произошло, процесс литературной жизни (если таковой существовал и, тем более, существует ныне) проистекает сам по себе, с его скучными, вовсе незамысловатыми и никому не интересными перипетиями. Все также скрипят стулья и кресла под кабинетными секретарскими задами в некоторых писательских союзах, все также перемывают кости друг другу окопавшиеся в глубоком переделкинском тылу мрачные исписавшиеся фигуры бывших монстров вечно печатного пера, как прежде вешаются кем-то на чьи-то вогнутые морщинистые груди ордена и медали нового образца из золота самой высокой пробы, и вручаются многочисленные, как грибы растущие литературные премии всех имен, народов и валют. Все «как и было». Да вот Петра нет… Не хватает как-то.

     Вокруг него "крутилось" много разных людей. Люди православные принимали участие в его многочисленных затеях. Творческие – черпали кое-какие идеи и мысли, коих у него был запас немалый, тем более что делился он ими легко и просто. Номенклатура от творчества также была рядом, неподалеку – всегда было что позаимствовать или о чем доложить по инстанции. Он и сам, что называется «крутился». Успевал и за письменным столом посидеть, и в архивах покопаться, и по кабинетам пройтись, и к вечеру принять столь необходимую ему небольшую дозу привычного русского расслабления. Мне всегда казалось, что ума у него был такой избыток, что ему приходилось бороться с переполнявшими его память мыслями, а единственным средством этой ежесекундной борьбы было временное отключение этого самого мозгового механизма. Ну какой же еще для этого можно избрать метод, кроме самого простого и надежного. Состояние постоянного внутреннего напряжения, названное классиком хрестоматийно – «горе от ума» – было хорошо описано незабвенным Венечкой, нежно любимым Петром. Но тот жил тихо, мирно и вдалеке от социальных реалий. Петру же было суждено совсем другое.

     Нет смысла повторять в подробностях историю о том, что ныне становится притчей. Мол, жил процветающий советский юноша, с отцом – Героем Союза, дедом – маршалом, с обеспеченным настоящим и будущим, с открытыми дверями в любую карьерную сторону советской действительности. И пошел он прямиком в МИМО, в золотую молодежь, в тихий обеспеченный рай дипломатического работника или юриста-международника. Уже и диссертация была готова по планетарному ядерному праву. Но, вдруг…

Далее складывается легенда-быль. Под папкой этой самой диссертации незаметно лежали стопки бумаг, испещренные какими-то странными историями, именами, цифрами и датами. Происходило нечто похожее на сказки о прозревших принцах или обретших духовное перевоплощение пророках. Петр надолго исчезает из дома, не сидит на месте, его встречают то тут, то там в полутемных московских подворотнях разговаривающим с дряхлыми стариками и чудаковатыми старухами. Его замечают выходящим из «исторички» в сопровождении возбужденно беседующих с ним сотрудников. В доме появляется большое количество библиотечных карточек, тщательно упакованных в коробки в некоей определенной последовательности, а также фотографии замшелых исторических полуразвалин, и все это никак не связанно с полированным блеском его институтского благополучия.

     Петр «ушел» в православие, в христианство, в историю России, в самую глубину и сердце ее – в старую Москву. Народ ходил на работу за зарплатой, а он – в храмы за новыми материалами для своего сверхпроекта. Люди сидели за телевизорами, наблюдая концерты советской эстрады, а он исписывал сотни страниц, воспроизводя на бумаге услышанную от кого-то новую историю о той или иной церкви. Коллеги по писательскому цеху либо испытывали метрополевский оргазм от удачного попадания в тщеславное яблочко, либо зарывались в могильное почвенничество, оторванное от неба, а потому еще более безбожное, чем откровенный материализм. А он в это время заговорил на многослойном чудообильном державинском наречии, подобрал ключи к разгадке метущегося гения Гоголя, да к тому же тайно носил на себе невидимые вериги склонившегося под лучиной монаха Нестора, ежедневно фиксируя реальные события в рукописи под названием «Новый московский летописец». Он вдруг вспомнил о своих странных и разных родных дедах: одном – маршале Кошевом, командующем западной группой войск на оккупированных восточноевропейских территориях, другом – однофамильном монашествующем епископе, живущем далеко, в эмиграции, и похороненном на святом кладбище Джорданвильского монастыря в североамериканском штате Нью-Йорк. Эти два истока породили его личность. Он порывался создать жизнеописания их обоих. Но не успел. Видимо, это не было главным. И другие его многочисленные труды, включая путеводитель по Солженицину, были написаны словно так, походя, от избытка наблюдательности и творческой энергии. Главным было другое. Слава Богу, теперь об этом знают все. А ведь могло бы быть иначе…

     «Сорок сороков» - главный труд его жизни и его послесмертия – теперь выходит третьим изданием. Наверное, будет и четвертое, и пятое. У этого труда уже есть свой путь и своя жизнь. Это, по завещанию автора – Петра Паламарчука – теперь общая, коллективная летопись возрождения старых и строительства новых храмов Москвы. Будет продолжаться православная приходская жизнь – будут и «Сорок сороков», которые могут превратиться в такое же количество томов.

Дотошность автора, подписавшегося в первом парижском издании у Струве Семеном Звонаревым (это вольный перевод с украинского на русский фамилии Паламарчук), и только в четвертом, последнем томе открывшего свое настоящее имя, была поразительной. Петр был больше чем исследователь. Тому хватило бы простых рукописей или документов. Ему же мало было присовокупить к ним и рассказы очевидцев, и собственные археолого-следственные изыскания непосредственно на местности, у каждого отдельно взятого памятника. Помню поразительную историю в ленинградском архиве ЦГИА, где мне, в бытность ученым секретарем Пушкинской комиссии ИМЛИ, пришлось посидеть в архиве Державина. Работая над книгой о Бортнянском, я с интересом брал в руки запыленные тома державинских рукописей, где в описях встречал фамилии известных исследователей XVIII века, когда-то их заказывавших. Каково же было мое изумление, когда я на описях почти всех томов архива встретил фамилию Паламарчука. Юрист-международник, между прочим, опубликовал неизвестные главы из «Рассуждений о лирической поэзии» великого поэта, приложив их к своей книге «Един Державин». Внедрение Петра в музыкальную эстетику и театр екатерининской эпохи для меня показались весьма неожиданными. Но это лишь штрих к его портрету. Внедрение Паламарчука в каждую единицу «сорока сороков» было еще более въедливым, напористым и доказательным.

Однажды мы пошли гулять по северо-западу Москвы, прихватив с собой друзей из французского посольства. Район Серебряного бора, где у посольства есть своя дача и где мы отведали тогда еще невозможного в СССР прекрасного французского вина, был местом моих студенческих краеведческих пристрастий. А потому я с гордостью проводил экскурсию между двух Троицких храмов – годуновского в Хорошеве и нарышкинского в Троице-Лыково. В разгар моих велеречивых повествований Петр тихонько поправил мою датировку строительства церкви Бухвостова в Строгино. По его мнению, она была старше на 4 года. Казалось бы, мелочь. Но я потом проверил – он был прав. Где мои годы изысканий! Где мои труды, ежели не историк, а юрист и литератор знал факт, который мне был недоступен! Такова весомость и каждой страницы «Сорока сороков» Петра Паламарчука.

Говорят, что Струве не заплатил ему обычного гонорара за первое издание. Парижские авторы или иные диссиденты бывали оплачены с лихвой. А разве Петр предполагал, что за его труд будут еще и платить? Слава Богу, хватило на компьютер, который, кстати, появился у него одним из первых в СССР. Теперь его картотека стала перекочевывать на «винчестер». Но каверзные происки Билла Гейтса уже давали о себе знать (для непонятливых – это шутка). Однажды он написал большую рукопись, уже не помню чего. А затем что-то не так нажал или не так сохранил в компьютере. В общем, месячный труд испарился, текст исчез, рукопись была потеряна. Когда он говорил мне об этом, лицо его выражало редкую для него растерянность. Но не надолго. Он все написал заново, быстро и по памяти. Ему хватало времени и сил. Однако урок запомнился: рукописи не горят, но компьютерные тексты – могут просто исчезнуть, без спичек или вандалов, только пальчиком махни… Вот такая наступила тогда эпоха, продолжающаяся и поныне.

Припоминаю наши прогулки в Буэнос-Айресе во времена съезда русской эмиграции. То был незабвенный август 1991-го. Попытка переворота в нашей стране была воспринята местными «русскими белыми» как возврат к коммунизму, нас стали уговаривать остаться, предлагая фантастические возможности. Но вечером 19-го мы сели в самолет и полетели домой. У нас в руках (как и в прежние поездки) были тяжеленные чемоданы всяческих книг, бумаг и архивов, за которые коммунисты когда-то подвергали остракизму и даже сажали.  Но приземлились мы уже в другом государстве, не в старом и не в новом, а в каком-то ельциновском, междувременном, которое в дальнейшем и погубило Петину многогранную неутомимость.

Одиннадцать православных храмов столицы Аргентины тогда олицетворяли жизнь огромной русской колонии, с очень глубокими традициями, интенсивной культурной средой. Среди тамошних замечательных церквей были и, надеюсь, еще остаются настоящие шедевры. Посещая службы и осматривая их, мы тогда говорили о возможности в будущем описать все православные храмы мира. Появлялась новая великая идея, которую можно назвать «Тысяча тысячей». А что? Может вы, человек, читающий эти строки и знающий чем и как помочь данному предприятию, отзоветесь на эхо этого далекого призыва?

Однажды я пригласил Паламарчука на телевидение, выступить в прямом эфире программы «Добрый вечер, Москва!». Хотелось, чтобы он непринужденно рассказал о своей работе над четырехтомником, чтобы многие зрители увидели в лицо настоящего автора этого труда. Перед ним в эфире выступил тогдашний шеф Москвы по охране памятников. Он нес какую-то слащавую ахинею и мне, как ведущему, никак не удавалось вывести его на поверхность каких-то реальных проблем. Ожидавший «за кулисами» своего следующего выхода в студию Петр слышал выступление «начальника над храмами» и оно произвело на него столь гнетущее впечатление, что затем началось непредсказуемое. Наша с ним беседа, конечно, состоялась, но прошла не так, как хотелось бы. Разговор был странный, и всем стало ясно – надо встретиться потом, еще раз. Когда Петр ушел, в комнате где он ждал, под стулом заметили пустую бутылку. «Я не мог слушать этого прохиндея от охраны», – заметил он потом. Таков был Паламарчук – неуправляемый никем, живущий своим внутренним миром и не подстраивающийся под общий хор радостных голосов, скрывающийся за маской чудаковатости, но с абсолютно трезвым взглядом на реалии российской действительности.

Как это ни странно, только такой человек и мог в одиночку задумать и осилить невероятный труд, который стал «сорока сороками» его дней, проведенных в поисках и за письменным столом, а затем превратился в народную энциклопедию общего православного деяния.

Храмы Москвы могут однажды все вместе позвонить в какой-то день в память о Петре Паламарчуке. Ведь некоторые из них сделают это только благодаря ему, Звонареву. Это не трудно, если захотеть. Ведь правда?

Хотя бы раз…